Наблюдение
СТАС
Съемная квартира на окраине, район Текстильщики, улица Шоссейная, дом сорок три, третий этаж панельной девятиэтажки. Однокомнатная квартира с минимальной мебелью: раскладной диван, стол, три стула, шкаф. На столе — три монитора, системный блок под столом, клубок проводов. Окно выходит во двор — детская площадка, гаражи, мусорные баки. Обычный спальный район, тихий, серый, незаметный. Таких в Москве тысячи.
Стас сидел за столом. На часах — два ночи. За окном темно, только один фонарь горит — тусклый, оранжевый, дает свет вполовину нормы, наверное, лампочка умирает. В квартире прохладно, батареи еле греют, как везде в старых панельках. От окон тянет холодом и тишиной — ночью даже собаки не лают.
Перед ним на экранах — не таблицы с данными, как неделю назад. Теперь другое. Код. Скрипты. Интерфейсы управления аккаунтами.
Карта уже составлена. Передана Максиму три дня назад, в метро, на платформе «Китай-город». Теперь этап другой — не наблюдение, а действие. Тихая диверсия. Контригра.
На левом экране — список из пятидесяти аккаунтов. Все созданы им за последние две недели. Все выглядят как настоящие: аватарки с реальных фотографий (купленных на стоках), имена обычные, истории правдоподобные. Одни якобы учителя, другие — инженеры, третьи — студенты. Разный возраст, разные города, разные интересы.
Фейковые аккаунты. Но не боты.
Стас управлял ими вручную — писал комментарии сам, от каждого по несколько в день. Под постами Теофила, под чужими постами, в разных сообществах. Создавал иллюзию поддержки, но не прямой, а размытой. «Интересная мысль», «Надо подумать», «Не со всем согласен, но уважаю позицию». Ничего радикального. Ничего, что привлекло бы внимание.
Цель — создать шум. Засорить алгоритмы Гийома ложными целями.
Боты Гийома настроены на паттерны: ищут активных сторонников Теофила, тех, кто комментирует регулярно, защищает его, распространяет посты. Таких легко вычислить и нейтрализовать — забросать негативом, запугать, изолировать.
Но если вокруг Теофила — сотни умеренно-положительных голосов, которые появляются и исчезают, не образуя устойчивых паттернов, система теряет фокус. Не может определить, кто настоящий союзник, кто случайный читатель, кто — фейк.
Стас печатал комментарий от аккаунта «Ирина Соколова, 34 года, бухгалтер из Воронежа»:
«Читала пост про совесть. Вроде правильно написано, но как-то слишком общо. Хотелось бы конкретнее».
Отправил. Переключился на другой аккаунт — «Дмитрий Орлов, 28 лет, программист из Казани»:
«Путник, ты изменился. Раньше было острее. Но может, это и правильно — не всегда нужно резать правду-матку».
Еще один — «Анна Петрова, 42 года, учительница из Саратова»:
«Спасибо за текст. Помог немного разобраться в себе».
Каждый комментарий — нейтральный или слегка критичный. Ничего восторженного. Ничего, что выглядело бы как защита. Просто фон. Шум.
Стас работал методично, переключаясь между аккаунтами. Час работы — двадцать комментариев от разных лиц. Потом перерыв. Потом еще двадцать.
К трем часам ночи он закончил. Откинулся на спинку стула. Стул скрипнул — дешевый, офисный, купленный на Авито за тысячу рублей. Потер глаза. Они болели — он работал без перерыва четыре часа.
За окном проехала машина — редкий звук в три часа ночи. Может, такси, может, кто-то возвращался с работы. Фары на миг осветили комнату, потом снова темнота.
Стас встал. Прошел на кухню. Поставил чайник — электрический, старый, с накипью внутри. Пока вода закипала, он стоял у окна, смотрел на двор. Детская площадка внизу была пуста — качели неподвижны, горка блестела от инея. Зима в Москве делает дворы похожими на декорации — серые, застывшие, мертвые.
Чайник щелкнул. Стас налил кипяток в чашку — обычную, белую, без рисунка. Бросил пакетик чая — черный, дешевый, купленный в Пятерочке. Сахар не добавлял — никогда не пил с сахаром, привык еще в университете, когда денег не было и экономил на всем.
Вернулся к столу. Сел. Поставил чашку рядом с клавиатурой. Чай обжигал губы, но это помогало не уснуть.
Открыл второй монитор. Там — другая задача.
Он нашел уязвимость в системе ботов Гийома неделю назад. Не в коде — туда он не мог залезть, слишком рискованно. Но в инфраструктуре.
Боты управлялись с сервера в Нидерландах. Сервер работал по расписанию: каждый день в 21:00, когда Теофил публиковал пост, запускался скрипт. Скрипт проверял новые публикации, анализировал текст, генерировал комментарии, отправлял их с тридцати аккаунтов. Весь процесс занимал три-пять минут.
Быстро. Эффективно. Но предсказуемо.
Стас не мог остановить скрипт — это оставило бы след, Гийом сразу заметил бы вмешательство. Но мог его замедлить. Незаметно. Так, чтобы выглядело как технический сбой.
Он внедрил микрозадержки в сетевой путь между сервером и российскими провайдерами. Не блокировку — задержку. Пакеты данных шли тем же маршрутом, но медленнее. На три-пять секунд каждый.
Для обычного пользователя — незаметно. Для бота, который должен комментировать массово и быстро — критично.
Результат: боты начали комментировать не через три минуты после публикации поста Теофила, а через пятнадцать-двадцать.
К этому времени живые люди уже успевали прочитать пост, оставить свои комментарии. И когда боты наконец появлялись, их шаблонные фразы терялись в общем потоке. Алгоритмы соцсетей не видели координированной атаки — видели просто много комментариев, часть из которых негативные.
Эффективность атаки падала. Не сильно — процентов на двадцать. Но этого хватало, чтобы дать Теофилу больше времени.
Стас открыл логи сервера — он мониторил их через уязвимость, которую нашел месяц назад. Смотрел статистику за последние три дня.
Первый день задержки: боты прокомментировали пост через восемнадцать минут. Охваты поста упали на двадцать процентов меньше обычного.
Второй день: через шестнадцать минут. Охваты — минус пятнадцать процентов.
Третий день: через двадцать две минуты. Охваты почти стабильны.
Работает.
Стас сделал глоток остывшего, горького чая, записал в блокнот: «Задержка стабильна. Продолжать».
Но этого мало.
Он понимал: микрозадержки — это временная мера. Гийом рано или поздно заметит паттерн, начнет искать причину, найдет уязвимость, закроет ее. Неделя, может две — и преимущество исчезнет.
Нужно что-то еще.
Следующий вечер. Кафе «Кофе Хауз» на улице Авиамоторной, недалеко от метро. Небольшое заведение, полупустое в шесть вечера — несколько студентов с ноутбуками, пара пенсионеров у окна, бариста за стойкой листает телефон. Пахнет кофе и выпечкой. Играет ненавязчивая, тихая музыка.
Стас сидел за столиком в углу, спиной к стене, лицом к входу. Привычка — всегда видеть, кто входит. Перед ним — чашка черного кофе, нетронутая. Он не пил, просто держал для вида.
Лена вошла в 18:15, на пять минут позже назначенного. Огляделась, увидела его, кивнула. Подошла. Села напротив.
На ней была черная куртка, джинсы, вязаная шапка. Волосы распущены, лицо без макияжа, усталое. Она сняла шапку, положила на стол, провела рукой по волосам.
— Привет, — сказала она тихо.
— Привет, — ответил Стас.
Официантка подошла — девушка лет двадцати, улыбчивая, с блокнотом. Лена заказала капучино. Официантка ушла.
Стас и Лена молчали. Смотрели друг на друга. Это была их первая личная встреча. До этого — только переписка через зашифрованный мессенджер, короткие сообщения, инструкции.
— Максим говорил о тебе, — сказала Лена наконец. — Давно. Еще до всего этого. Говорил, что ты был самым умным на курсе. Потом исчез. Он думал, ты уехал за границу.
— Не уехал, — сказал Стас. — Просто научился быть невидимым.
Официантка принесла капучино. Лена обхватила чашку обеими руками, грела пальцы. За окном темнело — зимний вечер, короткий, серый.
— Зачем ты вызвал меня? — спросила она.
Стас достал из кармана куртки сложенный лист бумаги. Положил на стол между ними. Лена посмотрела на него, не разворачивая.
— Это что?
— Инструкция, — сказал Стас. — Как распознавать координированные атаки в комментариях.
Лена взяла лист. Развернула. Посмотрела.
На листе была таблица. Три колонки: «Признак», «Описание», «Пример».
Первая строка: «Время появления — Комментарии появляются массово в первые 5-10 минут после публикации — 15+ негативных комментариев за 10 минут».
Вторая строка: «Шаблонность — Используются похожие формулировки, одинаковая структура фраз — "Оторван от жизни", "Наивно", "Кто это вообще читает?"».
Третья строка: «Отсутствие истории — Аккаунты новые (2-3 месяца), мало активности, стоковые аватарки».
Еще пять строк — паттерны, которые Стас выявил за месяц наблюдений.
Лена читала молча. Потом подняла глаза:
— Зачем мне это?
— Потому что ты реагируешь, — сказал Стас. — Ты и Максим. Когда видите негатив в комментариях, вы пытаетесь защитить Теофила. Отвечаете ботам. Спорите с ними. Это ошибка.
— Почему?
— Потому что каждая ваша реакция — это данные для Гийома. — Стас наклонился вперед, говорил тихо, но жестко. — Они изучают, на что вы реагируете. Какие темы вас задевают. Какие слова вызывают эмоции. Они строят карту ваших слабостей. И потом бьют точечно.
Лена молчала. Смотрела на таблицу.
— Что мне делать?
— Не реагировать эмоционально, — сказал Стас. — Когда видишь координированную атаку — не вступай в спор. Не защищай. Просто игнорируй. Или отвечай сухо, без эмоций. «Спасибо за мнение». «Интересная точка зрения». Ничего личного.
— А если это не боты? Если это реальные люди, которые действительно критикуют?
— Тогда отличишь по паттернам. — Стас показал на таблицу. — Реальные люди пишут развернуто. У них есть аргументы, примеры, личный опыт. Боты пишут шаблонно, коротко, без конкретики. Научись различать — и перестанешь тратить силы на пустоту.
Лена кивнула. Сложила лист. Спрятала в карман куртки.
— Еще что-то? — спросила она.
— Да. — Стас допил кофе — холодный, горький. — Теофил должен продолжать писать мягче. Еще неделю, может две. Я знаю, ему тяжело. Но это единственный способ выиграть время.
— Время для чего?
— Для того, чтобы они потеряли к нему интерес. — Стас посмотрел ей в глаза. — Воланд ждет, что Теофил сломается или взорвется. Если он продолжит растворяться — медленно, планомерно — они решат, что эксперимент провалился. Скучный. Неинтересный. И закроют проект.
— А потом?
— Потом вы исчезнете. Я помогу. Новые документы, новый город, новая жизнь. Но сначала они должны отпустить вас сами.
Лена молчала долго. Смотрела в окно. За стеклом шел снег — мокрый, тяжелый, сразу таял на асфальте.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Я скажу Максиму. Мы продержимся.
Встала. Надела шапку. Посмотрела на Стаса:
— Спасибо.
Стас кивнул. Лена ушла. Он остался сидеть. Смотрел, как она выходит из кафе, идет по улице, растворяется в толпе.
Официантка подошла:
— Еще что-нибудь?
— Нет, спасибо.
Стас заплатил. Вышел. Пошел к метро. Снег падал на лицо, холодный, мокрый. Он шел и думал: две недели. Может, меньше. Нужно держаться.
Глубокая ночь, конец второй недели. Стас сидел перед мониторами, анализировал логи трафика. Рутинная работа — проверял, как работает его система задержек, нет ли сбоев.
И увидел аномалию.
Кто-то еще наблюдал за Теофилом. Не Гийом, не его команда — третья сторона.
Стас заметил это по косвенным признакам. В логах появились запросы к серверам, на которых хранились данные Теофила — его посты, комментарии, статистика. Запросы шли не от ботов, не от аналитических систем «Контекст Консалтинг». Они шли с другого IP-адреса.
Стас пробил адрес. Вышел на дата-центр в центре Москвы, элитный, дорогой, с максимальным уровнем защиты. Клиенты — банки, госструктуры, крупные корпорации.
Он попытался пробить дальше — кто арендует мощности. Наткнулся на стену. Данные закрыты, шифрование высокого уровня, доступ только через прямую авторизацию.
Но он нашел один след — метаданные запросов. Время, частота, объем данных. Запросы шли регулярно, каждый день, в одно и то же время: 23:00. Собирали полную картину активности Теофила — посты, комментарии, реакции, охваты, динамику.
Профессиональный мониторинг. Не для атаки — для анализа.
Стас откинулся на спинку стула. Посмотрел на экран. Почувствовал, как внутри что-то сжалось — не страх, не паника, просто понимание.
Воланд. Это его люди. Они наблюдают напрямую, в обход Гийома.
Значит, Воланд заметил несоответствия. Заметил, что Теофил адаптируется слишком гладко. Заметил, что что-то идет не по плану.
И подключился лично.
Стас встал. Прошелся по комнате. Остановился у окна. За стеклом — темный двор, спящие дома, далекий свет фонарей.
Думал.
Если Воланд наблюдает напрямую, значит, время сжимается. Гийом — это исполнитель, его можно обмануть, замедлить, запутать. Но Воланд — это архитектор. Он видит систему целиком. Он не будет действовать импульсивно, не будет давить в лоб. Он будет наблюдать, анализировать, искать аномалию.
И рано или поздно найдет.
Найдет Стаса. Или поймет, что Теофила кто-то учит. И тогда игра закончится. Не плавно, не мягко. Резко. Жестко. Окончательно.
Сколько времени осталось?
Стас вернулся к столу. Открыл блокнот. Записал:
«Воланд подключился. Наблюдение прямое. Времени меньше, чем я думал. Неделя, максимум десять дней. Нужен новый план. Не эвакуация. Нужно сделать Теофила неинтересным. Как?»
Подчеркнул последнее слово три раза.
Сидел перед блокнотом час. Думал. Искал ответ.
К пяти утра нашел.
Записал одну фразу:
«Теофил должен исчезнуть не физически. Он должен исчезнуть как феномен. Стать обычным. Скучным. Безопасным. Тогда они отпустят его сами».
Закрыл блокнот. Посмотрел в окно. За стеклом светлело — рассвет, медленный, серый, зимний.
Достал телефон. Набрал сообщение Максиму:
«Нужно встретиться. Срочно. План изменился».
Отправил. Положил телефон на стол.
Сидел в тишине. Слушал, как просыпается город — где-то завелась машина, где-то хлопнула дверь подъезда, где-то залаяла собака.
Война продолжалась. Но правила изменились. Теперь играли не против Гийома. Играли против того, кто видит все.
ВОЛАНД
Сотый этаж башни «Федерация», кабинет Воланда. Вечер, половина восьмого. За панорамными окнами — Москва, погружающаяся в сумерки. Короткий зимний день кончался быстро — солнце уже село за горизонт, небо на западе еще светлое, синее с розовым, но на востоке уже темно. Огни города зажигались один за другим, миллионы точек, превращающие столицу в светящуюся карту.
Воланд сидел в кресле из черной кожи, перед ним на столе — планшет с ежедневным отчетом. Стол массивный, из черного мрамора, без лишних предметов — только планшет, стилус, лампа. Никаких бумаг, никаких фотографий, никаких личных вещей. Стерильность, порядок, контроль.
Он читал отчет медленно, делал пометки стилусом. Привычка, выработанная за годы — читать не по диагонали, а внимательно, улавливать детали, несоответствия, аномалии.
Статистика Теофила за последние две недели. Охваты: минус тридцать процентов. Вовлеченность: минус сорок процентов. Подписчики: минус двенадцать тысяч. График красный, линия идет вниз, плавно и неуклонно.
Объект слабеет. Теряет влияние. Скоро останется ничем — еще одним голосом в шуме, который никто не слышит.
Но что-то не так.
Воланд увеличил график. Посмотрел на динамику детально. Падение было слишком плавным. Слишком контролируемым. Слишком... правильным.
Обычно люди ломались резко. Сначала сопротивление — они пишут еще больше, еще резче, пытаются вернуть аудиторию криком. Потом всплеск отчаяния — истерика, обвинения, слезы. Потом тишина — они сдаются, замолкают, уходят. Весь цикл занимает две-три недели.
Здесь — другое. Постепенное угасание. Без всплесков. Без истерик. Регулярность сохраняется: посты выходят по расписанию, ни одного пропуска. Стиль меняется, но не разваливается. Как будто объект не ломается, а планомерно отступает, шаг за шагом, сохраняя дисциплину.
Это не органично.
Воланд отложил планшет. Нажал кнопку на столе — бесшумную, встроенную в поверхность. Через минуту дверь открылась. Вошел Борис Семенович — седые волосы идеально уложены, строгий темный костюм, очки в тонкой золотой оправе. В руках — кожаная папка, перевязанная тесьмой.
— Садитесь, — сказал Воланд.
Борис Семенович сел в кресло напротив — аккуратно, как садятся люди, привыкшие контролировать каждое движение. Положил папку на колени. Развязал тесьму медленно, педантично. Открыл. Достал лист с таблицей — распечатка на плотной бумаге, цифры в ровных столбцах.
— Ваш запрос касается объекта Теофил, — сказал он. Голос ровный, без интонаций, как у диктора, читающего сводку погоды. — Падение объекта не соответствует модели.
— Именно, — сказал Воланд. — Объясните.
Борис Семенович поднял глаза от таблицы:
— Амортизация убеждений происходит равномерно. Резервы сопротивления истощаются медленнее прогноза на тридцать два процента. Эмоциональные колебания — минимальны. Поведенческие паттерны — стабильны. — Он сделал паузу, как будто сверялся с невидимыми данными. — Вывод: возможно, внешний фактор стабилизации.
— Кто?
— Неизвестно. — Борис Семенович перелистнул страницу. — Анализ окружения объекта не выявил подозрительных контактов. Максим Беляев — программист-одиночка, доход ниже среднего, социальные связи ограничены. Елена Соколова — дизайнер-фрилансер, аналогичная ситуация. Никаких связей с консультантами, аналитиками, специалистами по кризисным коммуникациям или репутационному менеджменту.
Воланд откинулся в кресле. Посмотрел в окно. Москва внизу светилась — река Москва блестела как черная лента, мосты горели гирляндами огней, высотки Сити торчали из тьмы освещенными пиками.
— Значит, мы чего-то не видим, — сказал он тихо.
Борис Семенович молчал. Ждал инструкций.
Воланд повернулся к нему:
— Усильте наблюдение. Максим, Елена, все их контакты, прямые и косвенные. Телефоны, переписки, встречи, платежи, передвижения. Если есть третья сторона — хочу видеть ее.
— Будет сделано. — Борис Семенович сложил бумаги обратно в папку. Перевязал тесьмой. — Срок?
— Две недели.
Борис Семенович кивнул. Встал. Движение плавное, без спешки, как все, что он делал. Пошел к двери.
— Борис Семенович, — сказал Воланд.
Тот остановился. Обернулся.
— Что-то еще?
— Если найдете третью сторону — не трогайте. Только наблюдайте. Хочу понять, кто это, прежде чем действовать.
— Понял.
Вышел. Дверь закрылась бесшумно.
Воланд остался один. Встал из кресла — движение легкое, без усилия, как у человека, который держит себя в форме. Подошел к окну. Положил ладонь на стекло. Холодное, гладкое, непроницаемое. Сто этажей стекла и стали между ним и городом.
— Кто ты, Теофил? — сказал он тихо, обращаясь к городу внизу, к миллионам огней, к невидимому противнику где-то там, в Чертаново, на четвертом этаже панельной девятиэтажки. — Фанатик, который научился притворяться? Или фанатик, которого кто-то научил выживать?
Город не ответил. Продолжал гудеть, светиться, дышать. Где-то внизу люди спешили домой, сидели в пробках, ругались, целовались, плакали, смеялись. Жизнь шла своим чередом, равнодушная к эксперименту на сотом этаже.
Воланд стоял у окна долго. Думал.
Эксперимент должен был быть простым: столкнуть фанатика абсолютной истины с обществом тотального цинизма. Посмотреть, кто кого сломает. Теофил должен был либо капитулировать (признать, что истина бессильна), либо радикализироваться (сгореть в ненависти к миру). Гийом должен был его сломать стандартными методами — травля, изоляция, репутационное уничтожение.
Но Теофил делает третье. Адаптируется. Не ломается и не радикализируется. Учится говорить так, чтобы система не находила зацепок.
Кто-то его учит.
Воланд повернулся от окна. Вернулся к столу. Сел. Открыл планшет. Нашел досье Теофила. Фотография — лицо спокойное, глаза серьезные, взгляд прямой. Под фото — данные: Теофил де Монфор, монах-доминиканец, XIII век, материализован два месяца назад, живет с Максимом Беляевым и Еленой Соколовой, ведет блог под псевдонимом «Путник», пятьдесят три тысячи подписчиков (было шестьдесят пять).
Воланд листал страницы. Читал выдержки из постов. Видел изменение стиля.
Месяц назад: «Современный человек не свободен. Он раб своих желаний, своих страхов, своего комфорта. И он не хочет это признавать».
Две недели назад: «Свобода — это не отсутствие границ. Это умение выбирать свои границы сознательно».
Вчера: «Надежда — это не ожидание чуда. Это готовность действовать, даже когда не знаешь, к чему это приведет».
От ножа к пуху. От удара к поглаживанию.
Воланд закрыл планшет. Встал. Прошелся по кабинету. Кабинет был большим — пятьдесят квадратных метров, минималистичный дизайн, темные тона, никаких лишних предметов. Как операционная. Как лаборатория.
Он подошел к бару у стены. Открыл. Достал бутылку виски — старого, дорогого, шотландского. Налил в стакан без льда. Сделал глоток. Горький, терпкий, с привкусом торфа.
Вернулся к окну. Стоял, держал стакан в руке, смотрел на город.
Думал вслух:
— Эксперимент выходит из-под контроля. Теофил должен был сломаться или взорваться. Он делает третье — растворяется. Охваты падают, влияние слабеет, но сам он не ломается. — Пауза. — Это неинтересно.
Допил виски. Поставил стакан на подоконник.
— Или это самое интересное?
Повернулся. Посмотрел на кабинет — пустой, тихий, стерильный. Как мавзолей. Как место, где хоронят идеи.
— Ладно, — сказал он. — Дам Гийому еще две недели. Если не изменится — закроем эксперимент. Утилизируем обоих. Теофил вернется в свое время. Гийом — тоже. Все вернется на круги своя.
Пауза.
— Но если он выживет... — Воланд усмехнулся. — Тогда у меня будет настоящий эксперимент.
Ночь. Офис пуст. Воланд один у окна. Город внизу не спит — дороги светятся красными и белыми нитями машин, окна домов горят желтым, где-то вспыхивают рекламные экраны. Москва дышит, живет, не останавливается.
Воланд держит в руке планшет. Смотрит на экран — досье Теофила, фотография, биография, статистика. Листает. Читает последние посты. Видит трансформацию.
Думает.
Теофил — это аномалия. Человек, который не должен был выжить, но выживает. Который не должен был адаптироваться, но адаптируется. Который не меняет убеждений, но меняет форму их выражения.
Редкий тип. Опасный.
Потому что таких не сломаешь. Их можно только уничтожить или отпустить. Третьего не дано.
Воланд выключает планшет. Кладет на стол рядом с пустым стаканом. Смотрит в окно.
Город внизу равнодушен. Люди живут, не зная, что кто-то решает их судьбы на высоте ста метров.
— Кто ты? — повторяет Воланд тихо, почти шепотом. — Фанатик или актер? Герой или безумец?
Теофил, где-то там, в Чертаново, не слышит вопроса. Может, спит. Может, пишет очередной пост. Может, стоит на балконе и смотрит на тот же город, только снизу, с высоты четвертого этажа.
Воланд стоит у окна до полуночи. Потом уходит. Гасит свет. Запирает кабинет.
Офис остается пустым. За окнами — ночь. Москва светится внизу, огромная и равнодушная, как океан, в котором тонут крики.
Война продолжается в тишине. Четыре стороны делают ходы. Никто не видит полной картины.
Еще не видит.